| Главная » Статьи » История Тихвинского края с древнейших времен. » Персоналии |
Дорогие слушатели и зрители подкаста «Hidden love Хидден лав / Потаённая любовь» Предлагаем вашему вниманию фрагмент рабочей записи 2010 года беседы Ники Алексатовой с ее подругой Т. о самом таинственном цикле Анны Ахматовой «Полночные стихи». Поскольку запись не предназначалась для публикации, то просим вашей снисходительности к её качеству. На канале в телеграмм вы можете ознакомиться с текстовым и аудио-вариантами беседы, а на ютьюбе с видео-вариатном.
Ника Алексатова:
Я прочла все, что смогла найти о последнем лирическом цикле стихов Ахматовой, ее самом загадочном семистишии и поняла, что, в общем и целом, он никем по-настоящему не разгадан и не объяснен. Не понял его и Никита Струве, молодым тридцатилетним проговорив с нею восемь часов в Париже и приняв от нее простодушную просьбу написать о «Полуночных стихах». Об этой просьбе он вспомнит нескоро и когда напишет, то чистосердечно признается, что они остались для него загадкой. Но адресатом назовет Анатолия Наймана молодого и похожего на Модильяни секретаря Ахматовой, который уже сам своими усилиями впишет себя в этот цикл. Ахматова в одной из своих записей признавалась, что даже ее первый читатель не угадал, кому адресован цикл. Первым читателем, я думаю, был Найман, который конечно знал о Блоковской легенде. В своей исповеди Ахматова говорит: «N захотел тут даже повесть сделать, Но все заголосили: «Ни за что, Довольно нам таких произведений, Подписанных чужими именами. Пусть это наше будет и про нас». Вообще когда она узнала о том, что готовится к постановке пьеса Наймана с тремя героями, о сюжете которой Найман в своих воспоминаниях только намекает, то разразился скандал. В результате Найман попал в больницу с инфарктом. И если верить его воспоминаниям и фрагментам писем Ахматовой к нему, она запретила ему разрабатывать эту тему дальше. Но он был всю жизнь уверен, что адресатом ее последнего цикла является он. Правда, позже во время работы над книгой о сэре Исайе Берлине он решил именно с ним разделить эту честь. Оба эти варианта прочтения задним числом бесчестили его покойную старую подругу, но это ему как-то в голову не приходило. Прожив благополучную жизнь, и получив известность в качестве именно друга и секретаря Ахматовой этот умный и красивый мужчина, всю свою жизнь, очень старался поддерживать эту легенду. Он даже сочинил свое семистишие ее памяти, из которого стихами на мой вкус можно признать только одно, как будто окрашенное каким-то чувством. Вторую серьезную по объему и предпринятым усилиям работу совершил муж Ани Каминской, которая считала себя чуть ли не внучкой Ахматовой. Её муж-архитектор ожидаемо «доказал», что адресатом этого цикла мог быть только Николай Николаевич Пунин. В его письмах и дневнике он нашел множество упоминаний о «тревоге» и «тишине», связанных с его восприятием Ахматовой и поэтому считает его источником ахматовского чувства и вдохновения. Забавно и то, как он трактует строки «Красотка очень молода, но не из нашего столетья». Если бы Ахматова знала - она бы разгневалась на неизбывную глупость людскую. Он считает, что эта красотка не кто иная, как соперница Ахматовой любовница Пунина а потом его жена Марта Ильинична Голубева. Но Ахматова сама поняв, что например Лидия Чуковская думает, что «красотка» это «кто-то» может быть Судейкина предприняла как ей казалось окончательную попытку раз и навсегда положить конец, таким будущим трактовкам этого образа, введя эпиграф из Горация. Так нет же! Продолжали и продолжают. Роман Тименчик обобщил несколько трактовок и отгадок своих предшественников добавил к этому еще библейский смысл и остановился на мысли о многослойности и зашифрованности цикла. Вспоминаются слова из монолога сочиненного когда-то Блоком незадолшо до смерти. Он обращается к будущим литературоведам: В общем, отчего и по каким причинам появился в конце жизни Ахматовой этот цикл так и не разъяснилось, а только еще больше запуталось.
Т.:
Да, ты права. Поэтому нужно было писать уже прямую исповедь. Что она и сделала. А насчет тишины и тревоги, которые, оказывается, были в письмах дневниках и в личности Пунина – это правда, но правда и то, что Николай Николаевич, посвященный в «тайну тайн» сознательно аппелировал многими понятиями и образами из «блоковской легенды». Это сближало его с Ахматовой. А она сама, впервые назвав Блока на Ты, в инскрипте на «Чётках» в четырнадцатом году призналась ему, что тревога приходила от него.
Ника Алексатова:
Роман Тименчик многословно и убедительно утверждает, что семь как сакральное число для Ахматовой определило количество ее сборников и количество стихотворений «полночного» цикла. Я не предполагаю, что он никогда не знал «Отроческих стихов», нет, просто следовал давнему запрету, исходившему от самой Ахматовой не записывать в ее любовники Александра Блока. Но мы то с тобою уверены в адресате? И в том, почему оба поэта выбрали по семь стихов для своих прощальных циклов. Так ведь?
Т.: Семь дней любви, семь грозных лет разлуки, Война, мятеж, опустошенный дом, В крови невинной маленькие руки, Седая прядь над розовым виском.
Ника Алексатова:
Ты цитируешь, то стихотворение, которое по нашей версии прочел Блок, просматривая набор 4-го номера «Записок мечтателей» перед смертью. Оно было вызвано ее ревностью к Павлович или Книпович, или к ним обеим. Я помню еще, что и «Соловьиный сад» Блока, рисующий их встречу, состоит из семи главок. Кстати, почему «В крови невинной маленькие руки»?
Т.:
Я думаю, что она сама была уверена в том, что ее жизнь проклята и обречена из-за самоубийства Миши Линдеберга, которого числила своей жертвой, а за Блоком числился Всеволод Князев. Покончившие с собой из-за неразделённой любви, так или иначе они отягчили карму поэтов. Об этом они оба, как я предполагаю, говорили во время своих встреч в 1913 году, когда так жива и кровоточаща была память о событиях. Тут же рядом еще и самоубийство Надежды Львовой, о которой как раз в это время писала Ахматова. Кроме того, окровавленные руки, быть может, из стихотворений Блока и Гумилева. У Блока строки: «Пока в поцелуях блаженствует рот Те когти изранят смертельно». И в «Черных песнях» героиня говорит «кровь твоя на моих руках». А у Гумилева: «Я увидел блестящий кинжал В твоих милых руках обнаженным» Ника Алексатова:
Да, герои и «Отроческих стихов» и полуночного цикла Ахматовой боятся одного и того же: любовной страсти, которая убивает божественную любовь и сулит вечные муки. Недаром же они у Блока «Отроческие» то есть излитые душой, помнящей свою прежнюю чистоту. Итак, мы не сомневаемся в том, что семистишие Ахматовой – это ее предсмертная, а значит и самая важная перекличка с Блоком и его прощальным семистишием. Но «Отроческие стихи» Блока вышедшие в свет уже после его смерти, состоят из трех- и четырех-строфных стихов и последнего в шесть строф. Откуда и почему у Ахматовой ее тринадцать строчек и к чему они нас отсылают? Т.: Очень хороший вопрос. Во-первых, скажу, что просьбу Блока о том как должно выглядеть издание его прощального цикла об адресате которого, собиравшая все сборники Ахматовой и посвященная более глубоко чем другие в эту «тайну тайн» Нолле не выполнила. Блок просил о простоте и скромности, а вышло почти подарочное издание с какими-то пошлыми амурчиками и виньеточками. Блок просил о четырех точках в тех стихах, которые он отметил. Четыре точки не были соблюдены. А значит шифр, придуманный им, не работал. И даты, которыми были обозначены стихи, в книге Нолле не появились. Если бы не Орловское издание Блока сорок шестого года с соблюдением всех пожеланий Блока, то Ахматовой труднее было бы отнести эти строки к себе. Спасибо что хоть эпиграф один уцелел. И вот в этих-то словах Бодлера все и дело «Самой дорогой, самой прекрасной…» Это тринадцатая строчка 12-ти строчного посвящения которой открывается цикл Блока. Ахматова не прямо пишет отклики на прощальные строки, написанные ее любимым, а самостоятельно описывает всю историю их любви, как это сделал Блок в своем семистишии. И тринадцать строчек посвящены его признаниям, отраженным в том числе и в прощальном цикле уже «сквозь радугу невольных слез».
Ника Алексатова:
У меня другая версия объяснения по поводу тринадцати строчек. Можно сказать, что я сделала открытие, которое не под силу было бы сделать любому из наших современников, которые читают Блока в сети или по ужасным стереотипным изданиям. Советские редакторы с 30-х годов прошлого столетия кощунственно исправляли поэта, нарушая его требование, о сохранении авторских вариантов орфографии, пунктуации датировок, тем самым, по его выражению, шли против культуры. Так что ни шифров, ни тайн мы в них обнаружить не сможем. Я пристально сравнила оба первых варианта публикации блоковского цикла. Вот посмотри и послушай! Это очень интересно! Нолле разрывает одно стихотворение на две страницы и не соблюдает строфы. Ну это может быть и не страшно, но как мы позже поймем, это приведет ее прямо к ошибке в конце цикла. Вот видишь, у Нолле отсутствует эпиграф из Платона предпосланный ко всему циклу: Όποιος αγγίζεται από τον Έρωτα γίνεται ποιητής (Опиус анизетиаппотоньеро таинети пиитис) Всякий кого коснется Эрот становится поэтом. Первое стихотворение и первая картинка. Видишь, какая странная: какие-то клубы дыма из какого-то круга из сердец, стоящих на постаменте, принявшие вид креста. Я не разгадала что это, но выглядит довольно пошло. A la tres-chere, a la tres-belle...
Baudelaire {Самой дорогой, самой прекрасной... Бодлер (франц.). - Ред.}
Одной тебе, тебе одной, Любви и счастия царице, Тебе прекрасной, молодой Все жизни лучшие страницы!
Ни верный друг, ни брат, ни мать Не знают друга, брата, сына, Одна лишь можешь ты понять Души неясную кручину. Ты, ты одна, о, страсть моя, Моя любовь, моя царица! Во тьме ночной душа твоя Блестит, как дальняя зарница.
Весна 1898 Эта дата только у Орлова и у него больше восклицательных знаков Далее второе. Изображен ребенок играющий с игрушкой а рядом с ним видимо Муза молодая женщина с дудочкой в руке. Из трех отмеченных четырьмя точками строчек у Нолле соблюдается только одна и далее просьба Блока к ней проследить за печатанием именно четырех точек ею не выполнена. У Орлова же четырьмя точками выделены строки, в которых говорится о страсти, сладострастии и соловьиной песне. II
Пора забыться полным счастья сном, Довольно нас терзало сладострастье... Покой везде. Ты слышишь: за окном Нам соловей пророчит счастье?
Теперь одной любви полны сердца, Одной любви и неги сладкой. Всю ночь хочу я плакать без конца С тобой вдвоем, от всех украдкой.
О, плачь, мой друг! Слеза туманит взор, И сумрак ночи движется туманно... Смотри в окно: уснул безмолвный бор, Качая ветвями таинственно и странно.
Хочу я плакать... Плач моей души Твоею страстью не прервется... В безмолвной, сладостной, таинственной тиши Песнь соловьиная несется...
Весна 1898
Далее третья песня, также датированная весной то есть маем. Картинка ее предваряющая изображает как будто двух подростков, которые вырывают друг у друга что-то, что именно я не поняла. Рядом с ними пьедестал пустой, а голова статуи лежит на земле. Вдали мы видим маленьких детей играющих в песочнице. III
Пусть рассвет глядит нам в очи, Соловей поет ночной, Пусть хоть раз во мраке ночи Обовью твой стан рукой.
И челнок пойдет, качаясь В длинных темных камышах, Ты прильнешь ко мне, ласкаясь, С жаркой страстью на устах.
Пой любовь, пусть с дивной песней Голос льется всё сильней, Ты прекрасней, ты прелестней, Чем полночный соловей!..
Май 1898 Причем тут такая картинка с надписью мне не понятно. У Орлова четыре точки в самой последней строке. Видишь? Далее четвертая песнь, предваряемая картинкой с молодым человеком прижавшим палец к губам надпись под ней я не прочла и полностью не перевела. IV
Ловя мгновенья сумрачной печали, Мы шли неровной, скользкою стезей. Минуты счастья, радости нас ждали, Презрели их, отвергли мы с тобой.
Мы разошлись. Свободны жизни наши, Забыли мы былые времена, И, думаю, из полной, светлой чаши Мы счастье пьем, пока не видя дна.
Когда-нибудь, с последней каплей сладкой, Судьба опять столкнет упрямо нас, Опять в одну любовь сольет загадкой, И мы пойдем, ловя печали час.
21 июля 1898
Далее пятая песнь предваряемая картинкой поэтессы. V
Ты, может быть, не хочешь угадать, Как нежно я люблю Тебя, мой гений? Никто, никто не может так страдать, Никто из наших робких поколений.
Моя любовь горит огнем порой, Порой блестит, как звездочка ночная, Но вечно пламень вечный и живой Дрожит в душе, на миг не угасая.
О, страсти нет! Но тайные мечты Для сердца нежного порой бывают сладки, Когда хочу я быть везде, где Ты, И целовать Твоей одежды складки.
Мечтаю я, чтоб ни одна душа Не видела Твоей души нетленной, И я лишь, смертный, знал, как хороша Одна она, во всей, во всей вселенной.
21 сентября 1898 Дальше шестая песнь, предваряемая улыбающейся женщиной в лавровом венке и с факелом в руке. Во второй половине песни, где идет воспоминание героя сплошные четыре точки. Но они соблюдаются только Орловым, Нолле их тут игнорирует.
VI
Мрак. Один я. Тревожит мой слух тишина. Всё уснуло, да мне-то не спится. Я хотел бы уснуть, да уж очень темна Эта ночь, - и луна не сребрится. Думы всё неотвязно тревожат мой сон. Вспоминаю я прошлые ночи: Мрак неясный... По лесу разносится звон... Как сияют прекрасные очи!.. Дальше, дальше... Как холодно! Лед на Неве, Открываются двери на стужу... Что такое проснулось в моей голове? Что за тайна всплывает наружу?.. Нет, не тайна: одна неугасшая страсть... Но страстям я не стану молиться! Пред другой на колени готов я упасть!.. Эх, уснул бы... да что-то не спится.
18 ноября 1898
Но поистине сенсационное открытие мне подарило издание Нолле в последней прощальной песне. Она разделила ее на две части и у нее получилось не семь песен, а восемь, представляешь? Орлов же напечатал правильно семь песен.
VII
Немало времени прошло уже с тех пор: Ты взглянешь на меня с безвестной тихой думой, Я всё по-прежнему безжизненный актер, Влачащий муки детские угрюмо.
Ты всё по-прежнему прекрасна и чиста, Ты всё не видишь, - я сильнее стражду, О, как мне хочется, чтоб Ты, о, Красота, Узнала то, чего я страстно жажду!
И как мне хочется поплакать близ Тебя, Как малому ребенку в колыбели! Так чисто, так приветливо любя, Мы слова вымолвить друг другу не успели!..
Да, я измученный, усталый соловей, Пресеклись звуки, песня оборвалась, Но с ясною гармонией Твоей Моя душа больная не рассталась.
Теперь Тебе и говорить и петь, Я буду слушать, плакать неутешно, Ты сердце-то ведь можешь пожалеть? О, оправдай, когда Ты так безгрешна!
Когда и Ты, одна моя мечта, Не дашь мне выплакать давнишние страданья, Я буду знать, что в мире красота Всегда нема и нет в ней состраданья!
Декабрь 1898
Датировка очень важна и очень условна. Важны и сами числа и год один и тот же когда автору было 17 лет, а в конце исполнилось 18. Она только завеса над тайной. И если прочесть подряд строфы с четырьмя точками, то вот что у нас получится: Пора забыться полным счастья сном, Довольно нас терзало сладострастье…. (1) Покой везде. Ты слышишь: за окном Нам соловей пророчит счастье? Хочу я плакать… Плач моей души Твоею страстью не прервется…. (2) В безмолвной, сладостной таинственной тиши Песнь соловьиная несется…. (3) Пой любовь, пусть с дивной песней Голос льется все сильней, Ты прекрасней, ты прелестней, Чем полночный соловей!... (4) Вспоминаю я прошлые ночи: Мрак неясный…. По лесу разносится звон…. (5) Как сияют прекрасные очи!... (6) Дальше, дальше…. Как холодно! Лед на Неве, (7) Открываются двери на стужу.... (8) Что такое проснулось в моей голове? Что за тайна всплывает наружу?... (9) Нет, не тайна: одна неугасшая страсть…. (10) Но страстям я не стану молиться! Пред другой на колени готов я упасть!... (11) Эх, уснул бы…. Да что-то не спится. (12) И как мне хочется поплакать близ Тебя, Как малому ребенку в колыбели! Так чисто, так приветливо любя, Мы слова вымолвить друг другу не успели!... (13) А если посчитать только строки, содержащие четыре точки, то их окажется тринадцать. Вот! Так что Ахматова еще в 1946 году разгадала этот шифр и все сосчитала. Я права?!
Т.: Боже правый, как просто! Почему же я сразу не догадалась!? Какая ты умница!
Ника Алексатова:
Подытоживая, можно сказать, что написание ими этих циклов было определенным ритуалом, для того чтобы их души узнали друг друга и не расставались и после смерти.
Т. :
Да пожалуй для того и писалось. Выполняли многовековую традицию. В ахматовском случае еще была, конечно, попытка раз и навсегда покончить с клеветой, но это ей не удалось.
Ника Алексатова:
Да не удалось, что с отчаянием она зафиксировала в «Прологе»: С каждым разом глуше и упорней Ты в незримую стучался дверь, Но всего страшней, всего позорней То, что совершается теперь. Даже эта полночь не добилась, Кто возлюбленная, кто поэт, Не погибла я, но раздвоилась, А двоим нам в мире места нет. | |
| Просмотров: 63 | | |
| Всего комментариев: 0 | |