Главная » Статьи » История Тихвинского края с древнейших времен. » История тихвинской культуры.

Никонов Н. Художник Пётр Ефимович Заболотский.

Художник Пётр Ефимович Заболотский (1803 – 1866 гг.)

 

Петр Ефимович Заболотский — художник пepвой половины XIX века, знаком немногим, хотя хоро­шо известны два его произведения, публикуемые довольно часто. Это «Унтер-офицер лейб-гвардии Мо­сковского полка» (или «Ветеран 12 года») и портрет М. Ю. Лермонтова.

Художественная критика относит Заболотского к кругу художников шко­лы А. Г. Венецианова, но учеником этого известнейшего мастера он не был. Будучи по своим взглядам «правоверным» академистом, Петр Ефимович и ге­рои его полотен, особенно первой половины творческой жизни, оставались душевными провинциалами, в лучшем случае — «москвичами», но не холод­ными европеизированными петербуржцами. Из-за этой-то интимности изобра­жения не прямых учеников Венецианова — Тыранова, Зарянко, Славянского,— а нашего Заболотского надо ставить вслед за родоначальником «венециановской школы».

Критики искусства не баловали П. Е. Заболотского своим вниманием. И это естественно: рядовой художник богатейшего XIX столетия. Но рядовой художник, живший во время К. Брюллова, А. Венецианова, В. Тропинина, П. Федотова и тянувшийся в своем творчестве к вершинам русского искусст­ва, имел свое лицо, лицо, в которое мы должны вглядеться.

 

Автопортрет П. Е. Заболотского.

Петр Ефимович Заболотский родился в Тихвине, в 1803 году, в семье бед­ного ремесленника Е. А. Заболотского. Лет через 25 сын сделает карандаш­ный портрет батюшки своего, в котором изобразит типично крестьянского дедушку, живописно обросшего длинными волосами и не менее длинной бо­родой. Одет отец в какую-то сермягу, говорящую о бедности.

И этот набросок, и архивные документы, и письма самого художника рас­сказывают о Тихвине, этом классическом провинциальном городе, не утратив­шем некоторых черт российской провинциальности до сих пор, и сформиро­вавшем Петра Заболотского как человека.

Рубленные, крытые тесом домишки бедного люда по окраинам, двухэтаж­ные чаще с мезонином дома купцов, чиновников, дворян — ближе к центру, вокруг мощеной булыжником площади — кирпичные: общественное собрание, гостиный двор, Спасо-Преображенский собор, полиция и тюрьма, гостиница, магазины в первых этажах жилых домов. Между тюрьмой, громко именуемой тюремным замком, и собором была сооружена так называемая «кобыла», на которой публично, хотя и не часто, пороли преступников.

По реке Тихвинке плыли сотни барж — «тихвинок», «соминок», паузков из Петербурга на Волгу и обратно в столицу. Пестрая толпа купцов, подрядчи­ков, бурлаков, нищих и богомольцев со всей Руси сновали по улицам.

Тихвинский уезд был самым «дворянским» из всех уездов Новгородской губернии. «Судоходные и красивые реки Тихвинка и Сясь, при близком их расстоянии от Петербурга, послужили к водворению на них целого ряда дво­рянских гнезд старинных фамилий, гордившихся записью своей в 6-й книге древних дворянских родов», — писал генерал А. И. Витмер, долгие годы про­живший здесь.

Перекрывая людской говор и птичий грай, гудели колокола двух монасты­рей и городского собора, призывая народ на молитву. Но не спешили ко­ренные тихвинцы в церкви.                                                                                                                                       

За 12 лет, прошедших с того времени до рождения будущего художника, вряд ли что изменилось. Если семья Заболотских и не была в расколе, то со­седство с раскольниками, наверное, наложило отпечаток на ее жизнь.

Жили же в то время в крепком соседстве, и мнение соседей подчас было определяющим в жизни кого-либо из тихвинцев. Так случилось и с Петром Заболотским, когда он, уехав учиться в Петербург, шесть лет не мог вырвать­ся из податного сословия, чтобы официально получить звание художника. «Замечал, что его (отца) смущают людские советы не пущать, хотя и сам по­читает бесполезным удерживать меня», — писал Петр Ефимович. Батюшка предпочитал платить за сына подушный налог, но не давать ему полной сво­боды.

Шесть лет колебаний отца, шесть лет неопределенности в положении сы­на, шесть лет просьб, молений и слез: «Я не болен и лекарства мне не надоб­ны, а ничего не в состоянии делать, ум и руки отказывают». И художнику, по сути, пришлось откупиться от батюшки своего многочисленными присылками денег, хотя тот и другой воспринимали это, видимо, как сыновний долг.

Как же тут не поразиться контрасту между жестокой реальностью писем Петра Ефимовича и обязательной улыбкой доброты почти на всех ранних портретах работы художника? Наша жизнь — это единство противоположно­стей. Противоположности окружали и начинающего художника в провинциаль­ном Тихвине: красота монастырей и грязь на улицах после дождей, просве­щенность дворянства и полу крестьянская жизнь ремесленников с работой от зари до зари, песни горожан и молитвы монахов, строгая жизнь раскольников и крепкое слово матроса с грузовой баржи.

И все слои тихвинского общества той поры дали русской культуре по своему таланту: дворянство — композитора Н. А- Римского-Корсакова, купе­чество — историка Я. И. Бередникова, ремесленное мещанство — художника П. Е. Заболотского.

Неизвестно, как делал первые шаги в искусстве Петр Заболотский. Веро­ятно, проявив какие-то художественные способности, он обратил на себя вни­мание просвещенной части тихвинцев, которые и рекомендовали начинающего живописца Алексею Романовичу Томилову, чье семейство имело в Тих­винском уезде несколько деревень.

А. Р. Томилов — видный деятель русской культуры того времени, меце­нат и коллекционер, помогавший многим художникам, стал и первым серьез­ным критиком работ тихвинского юноши, его направляющей рукой и его опо­рой. «Без Вас мне не так смело», — вот фраза Заболотского, говорящая не столько о нерешительности характера молодого провинциала, сколько о руко­водстве Томилова началом пути художника. Можно с уверенностью сказать, что без участия А. Р. Томилова Заболотский — художник вряд ли состоялся.

Знакомство же этих людей произошло до 1822 года, так как в том году Петр Заболотский уже живет у своего благодетеля в имении Успенское (в Старой Ладоге), о чем свидетельствует живописный этюд «Дожинки» (или «После жатвы»), изображающий крестьян, пришедших поздравить барина Алексея Романовича с окончанием уборки урожая.

 К этому же времени, на­верное, относится портрет девочки с виноградом. Вполне возможно, это 6-летняя, дочь Томилова — Александра Алексеевна. Оба эти произведения находятся в Государственном Русском музее.

Как бы то ни было, Заболотский в Успенском мог писать с натуры, ко­пировать картины, находившиеся в коллекции Томилова, даже изучать офорты и рисунки Рембрандта, страстным поклонником которого был владелец по­местья. И к 1826 году, приехав в Петербург, он уже имел многолетнюю и довольно хорошую подготовку, достаточную как для поступления в Академию Художеств, так и для копирования Рембрандта и других художников из собра­ния Эрмитажа.

Фактически с 1826 года мы и можем проследить его жизненный и твор­ческий путь.

Что же представлял собой в это время «тихвинский мещанин Петр Ефи­мов сын Заболотской»?

Это был робкий и нерешительный молодой человек. Даже к А. Р. Томилову, который отличался несветской простотой в отношениях с художниками, он обращается как коллежский регистратор к тайному советнику:«Ваше Вы­сокородие, Милостивый Государь и благодетель! Алексей Романович! Почитая Вашу ко мне благосклонность, которою я лично осчастливлен, знаком Вашего благоволения, я приемлю смелость донести Вашему высокородию, что я те­перь свободен и готов отправиться к Вашему Высокородию, если благоугод­но будет оказать мне милость. Имею счастие называться Милостивейшего Го­сударя преданнейшим и нижайшим слугою».

Выросший в бедной семье, он получил весьма скромное образование. Вот довольно большой отрывок из письма Петра Заболотского, говорящей об уровне его грамотности:

«По приезде моем в Питербург от нес к Алексею Павловичу, и ходили в Армитаж, к Г-ну плану, ноне мне позволили выбрать картину, какую мне бу­дет угодно, но вы позволили мне сказать чтобы прежде скопировать с пал­кою му щи ну, им не очень понравился идумал что прежде его скопировать, на другой день пришел забилетом у меня спросили что которую я выбрал картину, когда я сказал что тот портрет, то мне приказали выбрать другой а тот уже копируют, и я незнал за какой приняться, господин Верник тут слу­чился и присоветовал на первой случай скопировать, Естьли Вы изволите за­помнить портрет женщины подругую сторону Дивана от того портрета кото­рый прежде думал скопировать, против воина. Только тем будто ненравится что очень велика картина полтора аршина».

Но жажда знаний и поддержка А. Р. Томилова в 1826 году привели За­болотского в Академию Художеств. 23 лет он впервые переступил порог Ака­демии в качестве «постороннего ученика», т. е. живущего не на государствен­ном иждивении, а на собственные (точнее, томиловские) средства.

В стенах Академии Художеств он показывает себя трудолюбивым и вни­мательным учеником или, как напишет газетный критик через 4 года: «Он слушает лекции профессоров... с ощутительною пользою».

Весной 1827 года Петр Ефимович вынужден был приехать в Тихвин по причине смерти брата. Возвращение в Петербург задержалось. «Не могу те­перь ничего донести о мнении моего батюшки насчет моего отъезда». И, по­ка шли уговоры отца, ученик Академии пишет «Портрет г-на Светковского с супругою».

По возвращении в столицу Заболотский снова упорно работает. На «трет­ной экзамен» он выставляет портрет Гуляева, перспективную картину и рису­нок Аполлона (с гипса), за что был переведен в натурный класс. При сообще­нии об этом упоминается имя его учителя — Алексея Егоровича Егорова, из­вестного художника академического направления, профессора Академии Ху­дожеств. Через много лет, в 1840 году, П. Заболотский снова с теплотой и участием (Николай I отстранил Егорова в это время от профессорства в Ака­демии) вспоминает о своем учителе.

Перевод же из класса в класс был не совсем обычен: «Алексей Егорович объявил мне благодарность от всего Совета, прибавя, что если бы я был пе­ред сим в натурном, а не в гипсовом, то бы непременно дали медаль, ибо весь Совет остался доволен... Однако же по словам г. Егорова на будущую треть могу надеяться».

Работа только в стенах Академии Художеств не удовлетворяла «приходя­щего ученика». В том же 1827 году он пишет портреты Лахтина, Ф. С. Барыкова (дальнего родственника Томилова), шурина генерала Сухозанета, этюд «Ни­щий», копирует. В это же время Заболотский делает три автопортрета: один — маслом, два — карандашом. Особенно же удачен карандашный портрет А. М. Малевецкого, «подкупающий энергичной и вместе с тем свободной лепкой лица... «Перед нами — вполне бытовая и в то же время проникнутая непод­дельной поэзией характеристика», - так оценил художественный уровень За­болотского известный советский искусствовед Г. Г. Поспелов.

Приходит успех к молодому художнику и в стенах его альма-матер. Вот что говорят архивные документы: «Свидетельство из Императорской Академии Художеств Тихвинскому мещанину сыну Петру Ефимову Заболотскому в том, что он по производившемуся в сей Академии 1829 года декабря 23 дня четырехмесячному художественному экзамену за перспективный вид с нату­ры удостоен к получению от Академии серебряной медали второй степени.»

Сентябрь 1830 года принес Петру Заболотскому еще большую радость. На академической выставке «Государь остановился и против моих портретов, обратил особое внимание и сказал, очень хорошо и похоже, а Великий князь подтвердил это».

Николай I, не особенно разбиравшийся в искусстве, не был, конечно, серьезным знатоком и ценителем. Но мнение царя можно сравнить с брошен­ным в воду камнем, от которого идут круги. Ни в коей мере не принижая та­лант художника, все же скажем, что похвалы конференц-секретаря Академии Художеств В. И. Григоровича («Портретики ваши, прекрасно-прекрасно») и А. Г. Венецианова («Государь был доволен и долго смотрел»), и хвалебная статья в газете «Русский инвалид», и то, что вслед за выставкой художник по­лучает вторую серебряную медаль I степени, явились, в какой-то мере, теми «кругами», идущими от императора.

Вот еще один документ:«Свидетельство Из Императорской Академии Художеств Тихвинскому мещанину сыну Петру Ефимову Заболотскому в том, что он в бывшем 12 октября 1830 года Публичном собрании сей Академии, за оказанные им в живописи портретной положительные успехи, награжден от Академии серебряной медалью первого достоинства». Таким образом, пред­сказание А. Е. Егорова, что его ученик еще получит награду, сбылось.

В том же 1830 году, вероятно, летом, Заболотский написал картину «Внутренность комнат любителя художеств и семейства его» (Одесский худо­жественный музей). В столь популярном в то время типе сюжета выявлялось умение художника справиться с трудностями перспективы интерьера в сочета­нии с изображением в этом интерьере людей, предметов быта и освещения.

Критика заметила это произведение. В той же газете «Русский инвалид» за 1830 год появилась статья Воейкова, в которой «похвалами почти целая пол страницы наполнено... Г-н автор говорит обо мне, о картинах моих, что имеют свободный и чистый колорит и непринужденную кисть, тщательная от­делка в шитье и во всем неученическая, перспектива также описана чрезвы­чайно, а замечание только, что паркет крупными клетками и размер не от­вечает комнате и через то грубость».

Но главное для Заболотского — портреты. Это и его призвание, и, есте­ственно, заработок. В 20—30 е годы он ищет героев для своих портретов в среде простых людей, что позволяло ему, тогда еще художнику без положе­ния, работать свободно и раскрепощенно.

Портрет девушки с папиросой (Екатеринбургский музей)

К началу 30- х годов Петр Заболотский уже вполне поверил в свои твор­ческие силы. Он, конечно, не равнял себя с тогдашним кумиром русской пуб­лики Карлом Павловичем Брюлловым: «О! чудо Карл Брюло, перед которым должно пасть и поцеловать то месте, где лежала кисть Его», но в то же время: «Много носят звание художников, и сколько можно видеть картин, при которых означено Академик и Художник, но что? Только билет останав­ливает — А? Это такой-то писал, простите меня, я не критик, но иногда сог­решишь, гордишься перед иными и улыбнешься».

Как видно из этого письма, годы учения и столичной жизни обогатили на­шего тихвинца не только как живописца, но сделали его уверенней в себе, хотя он и остался скромным человеком; даже язык его стал богаче и эмоциональнее.

Еще одно важное событие в жизни художника происходит в это время — он женится. Из писем Заболотского к Томилову видно, что Алексей Романо­вич был против женитьбы. Вероятно, меценат и покровитель возлагал боль­шие надежды на талант начинающего художника и считал, что семья не позво­лит Заболотскому всей душой служить искусству.

Интересен рассказ самого художника о женитьбе, многое раскрывающий не только в характере Петра Ефимовича, но и являющийся яркой иллюстра­цией старой жизни. «Партия весьма выгодная; Катерина Васильевна Теглева предложила мне жениться на ее крестнице, купеческой сестре, имение поря­дочное. По словам Катерины Васильевны — и умна, и многие отдают ей спра­ведливость, и уверяют, что она будет хозяйка дому и мне друг... Катерина Васильевна предлагала большую, не зная, что она руку отдала другому, и я ее сватал, но она не пошла, и другой на ней женится, а за меня отдают мень­шую и гораздо лучше... Видно судьба.., ибо совершенно без пристрастия же­нился и даже не слыхал, не только чтобы видеть мне невесту».

В 1831 году П. Е. Заболотский наконец-то получает «увольнение» из ме­щанского сословия, что дает право Совету Академии его «утвердить худож­ником». Наконец-то свалился камень с души, наконец-то он мог распоряжать­ся собой. Эта свобода принесла свои плоды:30-е годы стали вершиной в творчестве нашего земляка.

Автопортрет П. Е. Заболотского

Получив официальное звание «художник», в 1833 году Заболотский под­нимается еще на одну ступень по лестнице академических званий. Совет Академии Художеств 27 сентября определил:«...Заболотского по представ­ленным на выставку собственным работам по части живописи портретной из­брать в назначенные Академики».

(Здесь надо сказать, что регламентация жизни в послепетровской России привела к «табели о рангах» не только в армии или у гражданского чиновни­чества, но и у художников. Звание «академик» в искусстве того времени не равнялось высшему, почетному, официальному званию сегодняшнего дня, а давалось, если «назначенный в Академики» справлялся с заданием академи­ческого Совета. В среде «Академиков» времени Заболотского соблюдалась своя иерархия: академик религиозной живописи, академик батальной живопи­си, академик пейзажной живописи, академик портретной живописи...)

18 сентября 1834 года Совет Академии задал Заболотскому «на звание действительного Академика сей Академии, по части портретной живописи следующую программу, а именно: написать масленными красками портрет г. Вице-президента Академии Художеств графа Ф. П. Толстого в естествен­ную величину».

Так перед художником, до этого писавшим небольшие, камерные портреты крестьянских мальчиков, «простых» девушек, младших офицеров, была поставлена задача написать более чем полутораметровое полотно парадного типа. Да и позировал его, можно сказать, начальник, Вице-президент Акаде­мии Художеств, граф, прекрасный рисовальщик, акварелист, гравер и скульп­тор, человек, проживший полную самых романтических и пылких увлечении жизнь и достигший высот как в искусстве, так и на служебном поприще. У кого тут не дрогнет рука?

Невозможно сказать, что представлял собой портрет Толстого в живопис­ном отношении; видимо, сам Заболотский и уничтожил его. По рисунку же, сделанному художником в письме к А. Р. Томилову, видно, что этим полотном он продолжал традиции парадного портрета XVIII века.

Вот как описывает П. Е. Заболотский историю своего поражения: «Голову начал писать красками и находят большое сходство, я рад, что начал писать, теперь желание скорее, даже в нынешнем месяце хотелось бы закончить... Четыре дня занимаюсь по два и по три часа, с отдохами, замечаю, что его (гр. Толстого) терпение не уменьшается, а оказывает благосклонное располо­жение сидеть; началом он очень доволен». Но в месяц художник не уложился. Через год он пишет: «...был я у Василия Ивановича (Григоровича, конференц­секретаря Академии Художеств), и вот что сказал мне после ласкового при­ема: «я не хочу Вам льстить, если так будет портрет как теперь, то я откро­венно скажу, что Вы получите отказ и лучше советовал бы не выставлять. Ес­ли же успеете кончить, то попросите прежде Александра Григорьевича (Вар­нека, художника): это его часть и он даст Вам благой совет». Теперь я под руководством А. Г. Уже портрет находят гораздо лучше, и в самом деле довольно похож, а колер лучше… При всем том не надеюсь, чтобы программа к выставке была готова... Не то отчаяние, что не будет к выставке готова, а то пугает, что бу­дет ли иметь то достоинство и силу, достаточную для той цели, для которой принято исполнение».

Осмелился ли художник выставить этот портрет, мы не знаем, но искомо­го звания Академика портретной живописи он не получил. Однако в жанро­вом портрете П. Е. Заболотский в 1835 - 36 годах создает свои лучшие, высо­ко профессиональные произведения: «Портрет старой дамы», «Мальчик с азбукой», «Гадание на картах», «Девушка, уснувшая при свече», «Мальчик с балалайкой»...

 

 

«Портрет старой дамы»

 

«Уснула»

 

«Мальчик с балалайкой»

К этому периоду относится и небольшое полотно, которое все искусство­веды, вспоминая работы Заболотского, считают вершиной его мастерства. Это «Унтер-офицер лейб-гвардии Московского полка». Долгое время портрет служил великолепной иллюстрацией хрестоматий по русской литературе к лермонтовскому стихотворению «Бородино».

На фоне скалы, поросшей кустарником, сидит старый солдат. Рыжеватые волосы и усы, переходящие в пышные бакенбарды, тронуты сединой. Умные глаза смотрят немного грустно и внимательно. Лоб и щеки покрыты морщи­нами. Поза унтер-офицера спокойна и непринужденна; правая рука придер­живает ружье с примкнутым штыком. Несмотря на возраст, высокая фигура ветерана стройна и подтянута. Славные походы и битвы, долгая служба вос­питали в нем чувство собственного достоинства, которое ясно передано ху­дожником и в лице, и в ловкой, статной фигуре.

Заболотский не упустил, кажется, ни одной детали из солдатских «доспе­хов»: темно-зеленый мундир с красным воротником и обшлагами, шитыми зо­лотом, два белых ремня крест на крест через грудь, медали за боевые кам­пании, шевроны на рукаве, красные погоны, палаш с серебристым темляком

на боку, походный ранец и, наконец, кивер с вензелем «2ГР». Таким образом, выписывая с такой точностью детали, что являлось и требованием академиче­ской школы, художник, справившись с основной задачей — портретом, поз­воляет нам познакомиться и с техническим, так сказать, арсеналом русской армии того времени.

Но главное, конечно, в том, что перед нами, по словам известного искус­ствоведа А. Н. Савинова, «человек в солдатской одежде, а не манекен для безупречной пригонки мундира, как это было у мастеров официальной ба­тальной живописи».

Мы помним, с каким трепетным почтением относился Петр Заболотский к «Карлу Великому» — Брюллову. Но через 70 лет один из критиков объедине­ния «Мир искусства» Сергей Эрнст поставил скромного тихвинца выше петер­бургского гения: «Трудно поверить, что эти здравые, радостные и целостные колера: белый, красный, черный, коричневый и голубой положены в тот са­мый год, когда брюлловская «Помпея» с триумфом шествовала по градам и весям российским... Это хронологическое совпадение лучше всего утешит нас, ободрит и подтвердит, что всегда, во всех крушениях и заминках нашей куль­туры найдутся люди, которые посмотрят верными глазами на совершающееся и поддержат достойное (может быть, инстинктивно, сами того не сознавая, по простоте и «недалекости» души своей). И не все окажутся безвозвратно соб­лазненными — всегда появятся те, которым можно без страха вручить сокро­вище. Так и тут: скромный Заболотский и великолепный творец Помпеи — в нашем сознании, конечно, величины несоразмеримые и по дарованию, и по влиянию, но в 1835 г. при появлении «Последнего дня Помпеи» и «Унтер- офицера» (сколь курьезно сопоставление этих наименований) наша благодар­ность должна быть отдана не Брюллову, а Заболотскому, ибо ему открылась истина и верный «целящий» путь».

Следует еще отметить и то, что портрет «Ветеран 1812 года», ставший об­разцом собирательным, типичным, олицетворяющим русского солдата славной первой Отечественной войны, является еще и портретом вполне конкретным. Своего «Ветерана» Заболотский написал с унтер-офицера второй гренадер­ской роты лейб-гвардии Московского полка Андреева. Их знакомство явно связано с тем, что офицером этого же геройского полка состоял сын покро­вителя нашего художника — Роман Алексеевич Томилов.

В том же 1836 году Заболотский дает уроки рисования нескольким офи­церам, одним из которых оказался Михаил Юрьевич Лермонтов. И эта встре­ча не обошлась без А. Р. Томилова, дружившего с полковником Алексеем Ил­ларионовичем Философовым (будущим генералом и воспитателем царских детей) и введшего художника в его дом. Философов был женат на двоюрод­ной сестре поэта Анне Григорьевне (в девичестве — Столыпиной). Здесь Петр Ефимович сделал несколько портретов: дважды А. Г. Философовой, А. Г. Столыпина, А. А. Столыпина-Монго, ближайшего лермонтовского друга и, главное, портрет нашего национального гения.

Портрет Н. В. Евреиновой

Михаил Юрьевич Лермонтов позировал Заболотскому в 1836, может быть, в январе 1837 года, потому что 29 января умер тяжело раненный на дуэли А. С- Пушкин, вслед было написано знаменитое стихотворение «Смерть поэ­та», а в начале февраля началось следствие по делу о стихотворении. Поэт был посажен на гауптвахту, в марте же он отправился из столицы в Нижего­родский драгунский полк.

Так, волею судьбы, Петр Заболотский навечно запечатлел Лермонтова перед той таинственной гранью, за которой гусар, пишущий стихи, вдруг и сразу превратился в великого поэта.

М. Ю. Лермонтов на портрете Заболотского, опершись левой рукой о спинку стула, сидит в спокойной и свободной позе. Красивое молодое лицо его освещено мягким и несколько печальным взглядом. Еще не настала пора той знаменитой, лермонтовской язвительности, той маски холодной презрительности, которую поэт «снимал» только при встречах с друзьями, становясь вновь таким, каким его изобразил Заболотский. Характеризуя «этого» Лермон­това, можно сказать словами Е. Евтушенко, что перед нами «келья замкнутой души, где дышит, скрытая в тиши, недоброты твоей сестра — лампада тайного добра».

Весьма показательно и то, что в акварельном автопортрете того же 1837 года глаза Лермонтова полны той же доброты и грусти, которыми столь ха­рактерен и портрет работы Заболотского. Значит — Заболотский почувство­вал в поэте то, что сам М. Ю. Лермонтов, наверное, знал про себя.

Что же до уроков рисования, которые давал художник Лермонтову в 1836 году, то назвать Заболотского в высоком смысле учителем поэта, как рисовальщика, нельзя. Михаил Юрьевич и в своих рисунках, набросках, аква­релях был самобытен, индивидуален, и прямого влияния Заболотского здесь не чувствуется. Тем не менее благодарный Лермонтов, приехав с Кавказа в отпуск, подарил Петру Ефимовичу около 20 своих путевых зарисовок.

Портрет М. Ю. Лермонтова.

В 30-е годы семья Заболотских, ставшая петербургской, на лето приезжа­ет в Тихвин. Свой дачный сезон она проводила в доме Кононовых (угол Свя­зи, 44 и Труда, 45), снимая «Верха», т. е. второй этаж.

Из поколения в поколение у Кононовых передают рассказ о том, что у их постояльца произошел не­большой пожар, при котором обгорела мебель и лопнул угол зеркала. Петр Ефимович написал на холсте цветы (видимо, натюрморт) и этим холстом при­крыл трещину. «Цветы» эти пропали во время войны, в 1941 году.

К 1837 году относится и утраченный рисунок с видом Большого Успен­ского монастыря, с которого А. Г. Ухтомский сделал гравюру, широко воспроизводившуюся в то время.

40-е годы знаменуют качественно новый этап в развитии творчества и в жизни Петра Ефимовича Заболотского. Он прочно встал на ноги, давал уроки рисования лицам, перед фамилиями которых ставится «кн.» и «гр.» Его детей крестят дамы, фамилии которых начинаются с «фон». В провинциальном Тих­вине идут разговоры, что художник скопил 20 тысяч - сумма для таких лю­дей, как его отец, огромная.

Портрет городского головы.

Постепенно уходя от среды, его воспитавшей, от бедности отца, неустро­енности молодежи, от друзей, одетых в тулупы, от крестьянских мальчиков и горничных девушек, ему позировавших, накапливая опыт, а вместе с ним и капитал, Заболотский стал вхож в особняки столбовых дворян и богатых куп­цов. Но по-прежнему он оставался скромным и простым в отношениях чело­веком, что, надо думать, импонировало его высокородным ученикам.

Портрет неизвестной

Кроме множества портретов, написанных в 40-е 50-е годы, кроме час­тных уроков, П. Е. Заболотский преподавал в школе Императорского Общества Поощрения Художеств, в Духовной семинарии, в Военно-Топографическом депо и в Технологическом институте.

Наконец, более чем через 20 лет после памятной неудачи с портретом графа Толстого, Петр Ефимович в 1857 году был возведен в звание действительного Академика «во внимание к искусству и познаниям в художестве». Так трудолюбие и талант тихвинского мещанина сделали его потомственным дворянином.

28 февраля 1866 года Петр Ефимович Заболотский скончался.

Художник П. Е. Заболотский, начав свой путь в период расцвета акаде­мизма, закончил его вначале эпохи передвижничества. Он являлся верным поклонником академического течения, но ни в коей мере не был академис­том. Если это и был парадокс, то произошел он потому, что Заболотский пришел в стены Академии Художеств уже взрослым человеком и, являясь прилежным и послушным учеником академической системы, в силу своего сложившегося понимания жизни и своего социального положения искал свои модели в той же среде простого народа, частицей которого он был. Поэтому-то он стал портретистом жанровым, а жанр, как известно, не был в чести у «чистого» академизма.

Творчество художника можно разделить на два этапа. Первый — 30-е го­ды, когда темой его полотен были в основном портреты крестьян, мещан, его друзей, молодых офицеров, стоявших на первых ступенях служебной лестни­цы. Картины и рисунки этого десятилетия полны красоты, душевности и непос­редственности.

Второй этап начался с 40-х годов и продолжался до конца дней Забо­лотского. Портрет обрел новых героев: дворян в чинах, купцов с деньгами. Потеряв задушевность прежней улыбки, потеряв жанровость, портрет этих лет «приобрел» сверкание шелка и орденов. Вот теперь художнику удался бы портрет графа Толстого.

Портрет графа Ксавье де Местра.

В целом же произведения Петра Ефимовича Заболотского явились одной из тех ниточек, которые соединили русское искусство первой половины XIX века (классицизм) с передвижниками, заговорившими о «простом» народе правдиво и в полный голос.

Н. Никонов

 

Печатается по тексту опубликованному в альманахе «Тихвинец»,  1991 года, в № 4, на стр. 25-40.

 

Категория: История тихвинской культуры. | Добавил: TVC (23.02.2016)
Просмотров: 688 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar
Приветствую Вас, Гость!
Среда, 22.11.2017