Главная » Статьи » Этнография.

Сказки, байки и частушки из наших краев.

Мы предлагаем вашему вниманию фольклорные записи уроженцев наших деревень, опубликованные в книге известного литературоведа, критика, фольклориста: Молдавский Д. М.  Господин Леший, господин Барин и мы с мужи­ком.— 2-е, доп. изд. — Л.: Лениздат, 1990 — 495 с., ил. ISBN 5-289-00601-Х (в пер.)

Она посвя­щена народному творчеству, в том числе Ленинградской, Псковской и Новгородской областей. Она — об обычаях, преданиях и обрядах и одновременно о национальных традициях фольклора России.

В нее вошло большое количество сказочных текстов, легенд, частушек, пословиц, в разные годы записанных автором, а также рассказы о встречах со сказочниками, народными певцами, знатоками частушек, пословиц, легенд.

Книга иллюстрирована рисунками самого автора, которые помогают не только увидеть происходящее в тексте, но и дают своеобразный комментарий к нему.

Всеволод Рождественский. Военные частушки.

 

<...> однажды я получил от Всеволода Александровича пакет, в который было вложено несколько густо исписанных страничек. Это были частушки, записанные им «с голоса деревенских девушек  в Тихвинском районе Ленинградской области в деревнях Чемихино и Сугорово (на реке Сясь)» я развернул смятые желтые листки.

Рукой Всеволода Рождественского было написано: «Фронтовые частушки»  Далее шли тексты:

Партизана я любила,

 Партизана тешила.

 Партизану на плечо

 Сама винтовку вешала.

 

Партизана я люблю,

Он находится в лесу.

Хоть преследовают немцы,

 Я поесть ему несу.

 

Выйду, выйду за ворота,

 Ветерок, подуй, подуй!

Передай моей залеточке

 Воздушный поцелуй!

 

Не курите вы, ребята,

Не коптите потолок —

 Стали спички дорогие —

Пять копеек коробок.

 

Я милашку проводил

До высоких до бугров.

А что было у бугров,

Вы спросите у коров.

 

Говорят, я не красива,

 Верно —не красавица.

 Красота — она не диво,

В аптеке покупается.

 

Сирота я, сирота,

Без отца, без матери,

А еще я сирота —

Хожу без симпатии.

 

Ты колись, колись, полено,

 Щепочки сосновые.

То любовь, а то измена —

 Девочки бедовые.

Ах, меня, меня замучили

 Его глаза вертучие,

А еще замучили

Поцелуи жгучие.

 

Ну, какая же любовь —

Ты домой, и я домой.

Вот такую нам любовь —

Ты домой, и я с тобой.

 

Я, бывало, завлекала,

Хорошо случалося.

А теперь уж не выходит —

Куда что девалося?

 

Вася спросит — сколько время?

 Нина скажет — первый час.

Вася спросит — кого любишь?

 Нина скажет — только вас.

 

Говорите, что хотите,

Но по-вашему не быть.

Но по-вашему не быть —

Кого люблю, мне не забыть.

 

Не сама гармонь играет —

Все четыре пальчика.

Но моргнешь — как приворожишь

 Молодого мальчика.

 

Дай мне, Нюра, карандаш.

 Напишу — ты передашь.

Если спит, то не тревожь,

Письмо под голову положь!

 

Раскудрявая береза,

Ветра нет, а ты шумишь,

 Разретнвое сердечко,

Горя нет, а ты болишь.

 

Где же, где же это время,

Где мои семнадцать лет.

Любви девочка не знала,

А теперь спокоя нет.

 

Рассуждаю очень здраво,

Я должна глядеть направо.

Не туда глаза глядят —

Они глядят, куда хотят.

 

До чего любовь доводит —

Еле на ногах хожу.

Дайте стульчик, я присяду,

Ручки к сердцу приложу.

 

Быстро к речке подходила,

Стала на коленочки,

Сказала речке два словечка —

 Куда деваться девочке?

 

Я любила лейтенанта,

Я любила старшину.

Лейтенанта за таланты,

Старшину за ветчину*

 

Эх, война, война—

что ж Ты у нас наделала.

Всех замужних и женатых

 Холостыми сделала.

 

Мой миленочек военный,

И военный не простой.

Он на западе женатый,

На востоке холостой.

 

Мой миленок заболел,

Три недели мается.

Вставил зубы новые —

Рот не закрывается.

 

У милого моего

 Поговорочка на «о».

И за эту букву «о»

Люблю его одного.

 

Уговаривал миленок:

Давай, девушка, гулять.

 Уговаривал, да мало —

 Уговаривай опять!

 

Ах, подружка дорогая,

 Давай поменяемся.

Ты с моим, а я твоим

 У крылечка постоим.

 

Ах, подружка дорогая,

Не буду меняться.

Мой хороший, твой плохой,

 Все будут смеяться!

 

Еще передала мне Елена Ивановна (Серпухова) запись (по памя­ти) трех бывальщин, рассказанных в ее детстве няней Василисой (урожденной деревни Савкино, Боровичского уезда, Новгородской губернии), о святочных гаданиях: «Собирались девушки на святках гадать. Пошли к одной старушке. Избушка ее на самом краю деревни стояла, всегда у нее на посиделки девушки собирались

Старушка их и научила:

—  Идите на перекресток дорог, круг очертите, зачурайтесь на все четыре стороны, загадывайте на каждую девушку по очереди и слушайте. Если услышите коло­кольчик — сани едут,— значит, ту девушку в этом году просватают в ту сторону, куда сани едут; а если на ко­торую загадаете да услышит, как топором стучат, то худо ей: в этом году помрет у нее кто-нибудь!

Все обсказала как следует старушка:

—  Идите, значит, только помните: из круга не выходить, что бы ни почудилось, да и смеяться нельзя: не­чистая сила кругом вьется!

Накинули девушки шубейки и побежали, благо не­далечко: перекресток сразу за околицей был.

Сделали все, как старушка научила: круг очертили, на все четыре стороны зачурались и сами в круг забра­лись, тесно стоят — боязно.

А небо ясное, месяц светит, снег в поле блестит. Ну, загадали на одну девушку, слушают. Тихо, ничего не слышно.

Только была с ними одна девушка озорная да смеш­ливая; засмеялась она да и говорит:

—  Верно, нас бабушка не на тот перекресток посла­ла, может, нечистый-то в другом месте ждет?!

Тут подруги на нее зашикали — с ума, мол, ты со­шла, чье имя помянула!

Только глянули — да как ахнут: стог сена, что в по­ле у дороги стоял, как закачался, зашатался да прямо на них и двинулся! Им бы, глупым, из круга не выхо­дить, да испугались очень, закричали, да и бегом к де­ревне, к старушке в избу,— а стог за ними.

Вбежали в избу, закричали:

—    Гонится за нами нечистый! — и повалились по лавкам.

Старушка-то догадлива была: начала хватать горш­ки да чугунки да девушкам на головы надевать, а сама головой в подпечку сунулась: ей чугунка не досталось. Тут как отворилась дверь, ветер задул, что-то тяжело затопало по полу да давай девушек по головам (по горшкам) бить да приговаривать: «Вздогадалися!»

Под конец и бабку по заду стукнул и из избы выка­тился.

Ну, маленько полежали девушки, очухались — хо­лодно стало: дверь-то в избу нараспашку.

Вылезла старушка из-под печки — глядь, вся изба сеном засыпана, а горшки да чугунки, что у девушек на головах понадеваны были, все как есть побиты; зато головы у всех целы. А у бабки юбка сзади сажей вымазана. Вот что нечистая сила наделала! А кабы не бабка — не бывать бы девушкам живыми!»

Вторая побывальщина также была посвящена той же теме:

«Гадают-то больше девки, но только раз такой слу­чай вышел — мужик гадать решил: понадобилось ему что-то о своих делах узнать, вот он и собрался в полночь под свиную тушу слушать.

Известно, где нечистая сила на святках вьется: на перекрестках, в банях, да ежели кто свинью к крещенью заколет, то в свиной туше.

А у того мужика как раз заколотая свинья в амбаре висела.

Мужик, ясное дело, ничего жене не сказал (язык у бабы больно длинный) да и пошел во двор — будто скотину посмотреть да лошади сена задать.

Только жена-то у него была баба хитрая да примет­ливая: зараз сообразила, что неспроста мужик ночью во двор пошел. Накинула платок да за ним следом по­тихоньку отправилась.

Вышел мужик во двор — месяц светит, все ясно ви­дать,— пошел к амбару — висит свиная туша на крюке. Подошел он, постоял-постоял, духу набрался да и спра­шивает: так, мол, и так — какие мои дела будут, как исполнятся?

Только сказал и видит: повернула к нему свинья ры­ло, захохотала да таким противным голосом и говорит:

— Сначала ты мне скажи, сколько на моей шкуре щетинок, а уж после меня спрашивать будешь!

Сомлел мужик и слова сказать не может; язык во рту не ворочается.

А баба-то догадлива была. Хоть и испугалась, а видит, мужика выручать надо, а то вовсе пропадет.

Подскочила к мужику, за руку схватила, а свиной туше и закричала:

—    А столько на тебе щетинок, сколько звезд на небе!

Захохотало свиное рыло:

—    Вздогадались! Вздогадались!

Да только бабы с мужиком и след простыл.

Прибежали в избу, зачурались. Отдышался мужик и стал бабу ругать:

—   Дура ты дура стоеросовая, все мне дело испорти­ла! Кто тебя, бабу, звал, кто тебя просил? Я бы и сам догадался, а теперь все зря прошло, ничего я не узнал, зря страху натерпелся».

И еще:

«У одного мужика завелась в избе Нечисть. Ни с того ни с сего стало на печке шуметь да скрипеть. Спа­су нету!

Баба совсем от страху извелась, грозилась к матери в другу деревню уйти.

Ну, ладно. Позвал мужик попа. Поп честь честью от­служил, святой водой побрызгал. Отобедал, деньги взял, как положено; сказал: «Не греши!» — и ушел.

Поп-то ушел, а Нечисть осталась. Как вечер, так и начнет сипеть да скрипеть, а иной раз и днем шумнет.

Ну, мужик к попу: мол, батюшка, ты, верно, не ту молитву читал. Поп заругался, мужика выгнал. Ну, му­жику что? Почесал в затылке, домой поплелся.

Догоняет его старик —дедом Егором звали.

—    Постой,— говорит,— я тебе помогу.

Ну, мужик засомневался.

—- Чего ты-то можешь супротив Нечисти, коли сам поп не сладил?

Дед Егор говорит:

—    Погоди, вечером зайду, только выпить поставь!

Ну мужик что, поставил. Пришел дед Егор, сели за” стол, выпили немного.

А на печке как зашумит!

Тут дед Егор схватил картошку — да как бросит на печку, да еще черным словом заругался: «Так, мол, те­бя, и так! Нечего, мол, тут тебе людей зря баламутить!»

Не успел дед слов договорить, как с печки та карто­фелина назад полетела да деду прямо в глаз!

А на печке как ухнуло и вроде как кобыла заржала.

Вот и весь сказ. У мужика с той поры тишь да гладь - Ну а у деда Егора фонарь под глазом с неделю был»’

Интересно, что эта бывальщина вошла как составная часть сказки третьей сестры — Нины Ивановны Серпу ховой, вдовы известного советского ученого-геолога В. П. Савченко. По словам Нины Ивановны, сказка бы­ла впервые услышана ею в селе Мошенском, Боровичского уезда, Новгородской губернии, от Михаила Ильи­ча Захаржевского в 1921—1922 годах. Имена и прозви­ща действующих лиц — подлинные — все это жители села Мошенского!

Как попы ссорились

Ты родное Мошенское, огромадное село!

Как зимою в Мошенское все дороги замело.

Вот в Мошенском все дело и вышло.

Жили в Мошенском два попа — приход-то большой, богатый,— поп отец Иван да поп отец Маврикий.

Поп Иван постаре был, а поп Маврикий вовсе молодой и гораздо озорной — не то чтобы пьяница, пить он шибко не пил, а так озоровал. Кого в церкви кадилом по лбу стукнет, кому крестом в зубы ткнет, так, что зубы чуть не вышибет. Да только приключилась с отцом Маврикием настоящая беда — овдовел он.                                       I

Сам, чать, знаешь, что попу овдоветь? Жениться другоряд попу нельзя, а мужик он молодой, всего два года как сан принял.

Да только поп Маврикий исхитрился. Накупил раз­ных полушалков, а какие и от жены остались, и стал эти полушалки по окнам развешивать. Ну, молодые бабенки враз поняли, что и к чему. Да и отец Маврикий видный сам из себя был. Ну, и стали, которы побойчей да поладней, к нему полы мыть да белье стирать поха­живать.

Все бы ладно было, да матушка отца Ивана — по­падья— стала ему вдалбливать: пиши, дескать, архие­рею, что надо отца Маврикия в монастырь. Блудом-де он занялся. Весь приход тебе достанется, как его от­правят. Ну, отец Иван и написал.

Вызвал их обоих архиерей, а отец Иван дорогой по­малкивает, ничего не рассказывает.

Вот приехали они, архиерей и говорит:

—      Ты, Маврикий, блудом занимаешься,— жену не успел похоронить, а уж о тебе слушок пошел!

А Маврикий-то и отвечает:

—      Напраслину на меня возвели, отче! Ко мне только средь бела дня женщины убираться ходят. Что же мне, обовшиветь теперя?

А сам кулаком глаза трет, будто плачет.

Ну, архиерей видит, напраслину возвел отец Иван.

Отпустил он попа Маврикия, а попа Ивана спраши­вает:

—      Ты своими глазами сидел, или на исповеди бабен­ки каялись?

Попу Ивану деваться некуда.

—      Как же,— говорит,— я своими глазами видеть мо­гу, и на исповеди в таких делах бабенки не покаются, потому как правильная женщина на такие дела не пой­дет, а с энтих все как с гуся вода, потому бога они не боятся.

—      Ну,— говорит архиерей,— ты сперва доказатель­ства представь, а так первосвященного не с чем нам бес­покоить!

Вот приехал поп Иван домой и все как есть обска­зал своей попадье.

А матушка-то и говорит:

—      Я буду глядеть — как он новый полушалок на ок­не вывесит, ты подберись да в окно-то и загляни, а с со­бой дьячка возьми.

Ну, поп Иван и рад — уж очень ему охота весь при­ход в руки забрать. Недолго дожидать-то пришлось.

Вот крадется поп Иван под окнами, а дьячок подале ползет. Да только поп попал невпопад.

Бабенка-та, коя полы в тот день мыла,— словно сам отец Маврикий, озорница была. Она и приметила попа с дьячком.

Окно расхлобыснула да помои-то попу Ивану на го лову и вылила.

Поп закричал:

—     Анафеме предам тебя, подлую!

А она ему:

—   Ой, батюшка, да как я знать могла, что ты под окном схоронился?

Побежал поп Иван домой, велел работнице байну топить. А поп на попадью кричит:

—   На все село через тебя острамился — никуда боль­ше не пойду!

Так дело между попами и кончилось.

А только поп Иван стал денно и нощно бога молить, чтобы покарал господь грешника отца Маврикия.

То ли услышал господь его молитвы, то ли еще что, а только жил в Мошенском богатый мужичок Пенюшка. И стало у этого Пенюшки в дому нечисто — кто-то с печки стал картошкой кидаться, да не только ночью, а средь бела дня.

По селу об этом только и речи. Стал народ бояться к нему в избу заходить.

Не бросать же дом, да и куда средь зимы подашься?

Вот и пошел Пенюшка к Маврикию, как все знали, что поп Маврикий бесстрашный был.

—     Так и так, батюшка, ослобони от нечистого.

А поп-то и говорит:

—   Чего же ты плачешься, тебе радоваться нужно! Ты картошку собирай да свинью на ей и выкормишь — это тебе, видно, дар божий!

—   Какой же это дар божий, когда все в шишках да в синяках ходим, в летнюю избу перешли — а сам зна­ешь, каково зимой-то в летней избе? Мы хоть народ тем­ный, а  не век свой круг скота ходим. Нельзя этой кар­тошкой скотину кормить. Дак ты приходи, батюшко, освяти избу-то, ослобони нас от его!

—     Ну ладно, завтра после обедни приду.

Вот после обедни поп и пошел вместе с дьячком мо­лебен служить у Пенюшки. Все семейство собралось.

Отслужил поп Маврикий обедню, побрызгал избу святой водой, сели обедать.

Только поп ложку ко рту поднес, как огромадная картошина ему по лбу и бац!—здоровую шишку на­била.                                                                            

Ну, поп схватил эту картошину да и закинул ее с ма­терком со всей силы обратно на печку.

На печке-то как взвоет, зашумит, и все тихо стало.

С тех пор у Пенюшки из дому нечистый сбежал.

Да и жила в Мошенском женщина Ольга, по-уличному — бомба. Очень толстая была, ну прямо как лежбак.

Муж у ней вовсе тихий был. А она бубликами торго­вала.

Сядет на лавку, поставит вперед себя маленьку ла­вочку, ногу заголит да протянет на маленьку лавочку. Тесто раскатает да по ноге и меряет, чтоб просчету не было. Коло лодыжки обернет — по копейке, круг икры — по три копейки, а круг ляжки выше коленки — по пя­тачку.

Уж не знаю почему, но только приглянулась эта Оль­га-бомба попу Маврикию. И стал он удумывать, как бы ему с ней дело сладить.

Известно, самая сладка брюква, что на чужом ого­роде растет.

Кабы не поп Иван, легче дело-то было. А только всякий поймет, что Ольга-бомба полы мыть не пойдет.

Решил поп Маврикий, чтобы Ольга-бомба к нему на исповедь ходила, а там видно будет. Ну и Ольге-бомбе, видно, лестно показалось, что отец Маврикий на ее по­глядывает.

Стала она в церкву ходить, когда отец Маврикий службу справлял.

А тут и великий пост подошел — скоро люди говеть начнут.

— Погоди же ты, поп Иван, я те выучу. Поране тво­его приход объеду.

Вот запряг поп Маврикий мерина в розвальни, а впе­реди не так что очень большой дошник укрепил. Сел на краешек и поехал по сбору.

А Ольга-бомба ране у отца Ивана яйца да сметану покупала, как они ей завсегда нужны.

Вот объехал поп Маврикий приход, чуть не полдош­ника сметаны насбирал. Едет да и думает: «Отдам  эту сметану за так Ольге — все будут думать, что я про- дал, а она поймет».

Вот доехал поп до Мошенского, затворину вытащил, ворота снова затворил, сел опять на край дошника да и поехал прогоном.

А ты что думаешь? Тот-то забыл, как поп его из Пенькиной избы выжил? Нет, брат, ничего он не забыл.

Только поп поехал, а тот как гикнет, лошадь-то и понесла! Поп и ковырнулся вверх ногами в дошник со сметаной.

Домчала лошадь до дома Ольги-бомбы и стала как вкопана.

Сбежался народ, вытащили попа из дошника-то — еле отхаркался поп,— еще бы немного и утонул бы в сметане, да, видно, не попустил господь нечистого безвинно погубить попа!

Хорошо еще, что дело-то великим постом было, у по­па под подрясником штаны были надеты, а ну как в Петровки?

И то народ смеялся, как поп вверх ногам по селу промчался.

Ну Ольга-бомба на исповедь к ему не пошла и смот­реть на его не стала. Вот как Пенюшку-то поп Маври­кий выручил, а себя, значит, выучил!

 

<...> А потом я получил от Нины Ивановны Серпуховой вот такое письмо:

«Посылаю обещанное описание свадьбы Кати Чуба­ровой, на которой мне довелось побывать в 1920 г. Должна сказать, что за 4—5 лет, что мне довелось про­жить в Петровском, в тех краях абсолютно не было пьянства. Слово «самогон» известно не было! На свадь­бах, как и на престольных праздниках, пили только пи­во домашнего изготовления, а от него безобразно пья­ных не бывает, просто люди становятся «развеселыми»- Не было ни драк, ни поножовщины. Все это пришло позднее, в период нэпа. На свадьбе мне было интересно, что запомнила, пишу. Я была на девичнике и на самой свадьбе.

Девичник

На девичнике присутствуют только женщины. В углу избы под образами стоит стол, на котором мелкое блю­до. Невеста сидит в углу, в темном полушалке. Прохо­дящие кладут на блюдо подарки. Мы положили платок и деньги. Невеста встала из-за стола и начала плакать в голос. Запомнила начало: «Ты, моя родима матушка, день-денской моя печальница, в ночь-ночную горемычница, векова моя сухотница, погляди ты в очи ясные на свою на дочь любимую, пожалей ты меня, матушка, не отдай ты меня из дому» и т. д.

Как мне объяснила тетя Анюта — мамина двоюрод­ная сестра, мать невесты,— каждая невеста причитает по-своему. Причитание длилось довольно долго. Потом подружки запели. Слова песни я помню, так как слыша­ла ее несколько раз: «Как из леса, леса темного, выле­тало стадо серых гусей, а за ними-то белых лебедей. Отбивалася от стада лебедушка, приставала ко серым гу­сям, ко серым гусям, ко серым. Не успела она крылыш­ки на спинушке расправити, ее стали гуси щипати. Не щипите, гуси серые, не сама к вам залетела я, занесла меня лиха беда, злая буря, непогодушка. Как из улицы в улицу хоровод идет, как один-то идет девушек, а дру­гой идет молодушек. Отставала красна девица, приста­вала ко молодушкам. Не успела она косыньки на голо­вушке расправити, ее стали бабы хаяти. Вы не хайте, бабы старые, не сама я к вам заехала, завели меня доб­ры кони, добры кони — имя-отчество жениха, в данном случае — Михайловы, Михаила свет Ивановича».

После этого подружки стали плясать под плясовую,  из них помню только первую:

«Ох ты, Катя, бела барыня,

Новгородская боярыня,

Набелилась, нарумянилась,

Добру молодцу пондравилась.

Так повторялось для каждой пришедшей. Происхо­дило это в деревне Макарьино, Левочской волости, Боровичского уезда, Новгородской губернии, в доме Анны (отчество тети Анюты не знаю) и ее мужа Петра Чуба­ровых.

На мальчишнике, естественно, не была, и что там происходило, не знаю. Знаю только, что ни драк, ни иных безобразий не было.

Молодые приехали из церкви на клученых (разукра­шенных) лошадях (впрочем, как и все лошади приез­жавших в церковь)

Тетя Анюта оставалась дома и хлопотала с угоще­нием.

Молодых посадили посреди стола.

Появился «дружка» — сват. Через плечо у него за­вязано вышитое полотенце.

Затем гостей усадили за стол, и дружка начал свои бесконечные остроты, что и входит в его обязанности. Всех я не помню, многие из них звучат не совсем при­лично, но встречаются хохотом. Но две первые я запом­нила:

Стряпушка, стряпея,

Кручена жопея,

Что есть в печи

На стол мечи.

 

Стряпушка, божья тушка,

Загляни на шесток,

Достань пирожок!

Угощенье длилось довольно долго. Когда все изряд­но повеселели от выпитого пива, начались парные танцы- Плясали преимущественно пожилые. Первыми вы­шли тетя Анюта (стряпушка) и дружка:

Она. Захочу да улечу и потолока не ухвачу!

Он. Где же, дура, улететь, потолока не задеть!

Она. А мой миленький хорош, нет резиновых галош-

Он. Так ведь я тебе сказал, что галоши заказал.

Она. Ах лапти мои, лапоточки мои!

Он. Где вшивые плясали, там и дочки твои.

Она. Почаще дроби, да повежливее.

Он. Чтобы было те плясать понадежливее.

Затем дружка плясал один и пел:

Пляши, Матвей, не жалей лаптей,

Тятька будет, не забудет,

Тятька новые сплетет.

Лапти вираные, подковыренные.

Не плети о девяти,

Плети о двенадцати.

Вот все, что мне запомнилось».

<...> От Дарьи Осиповны Осиповой, чью сказку я привел ныше (год рождения 1903-й, уроженка Новгородской губернии, Старорусского уезда, Доворецкой волости, де­ревни Цевелево), слышал не меньше десяти текстов.

В большинстве они («Поляк — красный колпак», «Усан Бессмертный», «Про Ваню-дурака» и др.) были основательно подзабыты, и я записал лишь отрывки.

Записывая их, я не мог отделаться от ощущения, что! передо мною черепки каких-то великолепных древних, увы, не дошедших до нас амфор.

Страшновата сказка об убитом мальчике, на могиле которого выросла березка. Пастух вырезал из березы ду­дочку, а та заиграла: «Сыграй, дяденька, тихонько, сде­лай милость, полегоньку, но не вы меня убили, меня сестрицы погубили...»

Вечером «пастух пришел на череды (пастухи ведь все на череды ходили) к мужику этому, к отцу мальчи­ка... Сел за стол пастух, заиграл, дудочка запела...

Сестры зарыдали, заплакали, признались во всем...; Потом дудочка разбилась, и из нее возник мальчик...»

«...Жили дед да баба. Был у них сын Ванюшка — не умный...» В сюжет поступков «наоборот» включена странная сцена: вместо умершего отца дурак целует мертвую лошадь, на пожаре стал плясать и петь; уви­дев, что «борова палят», облил его водой; на похоро­нах— «Дай вам, господи, на масляной разговеться»; * мужику, сеющему огород, сказал: «Дай бог тебе во всех трех полях по одной горошинке вырастить!» и т. д.

Еще записал я от Дарьи Осиповны сказку про теле­гу, которая... ожеребилась — так, во всяком случае, ска­зал богатый мужик, чтоб забрать у бедняка жеребенка. Далее рассказ о царском сыне, которого подбросили кузнецу в сенной сарай — пуню... Был этот мальчик не­обычайного ума: всё планы строил — где дворец по­строить, где корабли пустить... «Вот сказали царю — у кузнеца сын мудрец». И сказал ему царь: «Приезжай ко мне не сыт, не голоден, не на коне, не пешком и чтоб лошадь в дверях поставила задние ноги, а на улицу пе­редние...»

 

От Дарьи Осиповны записал и плясовую:

Как у наших у ворот

 Муха песенки поет.

Ой люли — вот поет!

Комар музыку ведет!

Ой люли — вот ведет!

Стрекоза плясать пошла,

 Муравья с собой взяла.

Ой люли — вот взяла..

. Муравейка, милый мой,

Ой люли — милый мой...

Попляши-ка ты со мной!

Ой люли – вот со мной!

А я рад бы поплясать,

Да я очень уж устал...

И еще:

Эх, скок-поскок,

Молодой дроздок

По водичку пошел,

Молодичку нашел.

Молодиченька-невеличенька,

Сама с вершок —

Голова с горшок,

 Молодичка-молода

 Поехала по дрова.

Зацепила за пенек,

Просидела весь денек...

Современное состояние русского народного творчества напоминает мне порой старые городки и села со стоя­щими среди них колокольнями и церквушками, затоп­ленные людьми, не желающими думать хотя бы на де­сятилетие вперед. Да еще с той разницей, что в данном случае и гидростанций никаких не построено.

Нет, автор, разумеется, ни в коей мере не против со­временного искусства или современной архитектуры. Уместно напомнить, что все подлинные новаторы опи­рались как раз на фольклор — в живописи, в поэзии <...>

 

Сказки Дарьи Осиповой

Свинья на свадьбе

Жил барин. И была у него свинья с поросятами: Ак­синьей ее звали. И мужик неподалеку жил. Жена у не­го была.

Вот приезжает мужик этот к барину на санях, снег уже выпал.

Кланяется и говорит:

—   Есть у тебя, барин, свинья Аксинья! А у меня есть жена — Ефросинья! Хочу я с Ефросиньей свадьбу сыг­рать, а твою свинью Аксинью на свадьбу позвать.

Барин смеется:

—   Ну, раз ты такой дурак — свинью на свадьбу зо­вешь, сажай мою Аксинью в сани да вези — пусть погу­ляет. Береги ее только, как во лбу глаз!

—    Спасибо, барин.— Мужик говорит.

Подгоняет сани к крыльцу и туда свинью впихива­ет:

—  Да как она одна поедет, на кого поросят оставит? — Пусть и поросята едут.— Барин говорит,

     — А холодно им не будет — мороз ударил?

—   На, возьми шубу, прикрой их — потом заодно при­везешь!

Достает барин из сундука шубу — шик-маре. Кладет в сани.

Уехал мужик.

День барин ждет. Гуляет свинья Аксинья на свадьбе.

Другой день ждет. Гуляет!

На третий день нервничать стал, слугу подзывает:

—   Поди к мужику, узнай, почему Аксинью домой не везет!

Пошел слуга к мужику. Тот ему и говорит:

—    Никакой свиньи Аксиньи я не звал, свадьбы не гулял, да и женат я на Ефросинье давным-давно, какая уж тут свадьба...

Слуга возвращается и рассказывает барину.

—   Никакой свиньи Аксиньи мужик не звал, свадьбы не играл, да и женат он на Ефросинье давным-давно — какая уж тут свадьба!

Барин очень разозлился. Решил мужика проучить. И подал на него в суд.

Вызывает судья барина и мужика.

Барин прямо в палату к судье идет, а мужик у двери стоит, шапка снята.

Судья спрашивает:

—     Расскажите, барин, что у вас произошло?

—    А вот что у нас произошло. У меня свинья — Ак­синья, а у него жена — Ефросинья. Задумала Ефросинья свадьбу играть, решила Аксинью на свадьбу позвать, да не одну, а с поросятами. Вот ее муж, мужик этот, при­ехал мою Аксинью в гости звать на Ефросиньину свадьбу.

Судья говорит:

—   Ничего понять не могу — у кого жена Ефросинья, а у кого Аксинья? А если он Аксинье муж, то зачем с ней свадьбу играть? И что за поросята еще?

Барин объяснять пустился:

—   Аксинья — это свинья моя. А у мужика жена Еф­росинья. Вот мужик этот приехал Аксинью на свадьбу звать...

—     Какую Аксинью? Свинью, что ли?

—   Свинью с поросятами! Я ей еще шубу дал, чтоб не замерзли!

—     Кому шубу?

—     Как кому? Аксинье, свинье! Не понимаешь, что ли?

Мужик стоит у двери, смеется.

Посмотрел судья, решил, что барин с ума сошел, и говорит:

—    Кому жена Аксинья, кому Ефросинья — нет на вас моего терпения. А чтоб я не отправил вас на посе­ленье— катитесь-ка вы лучше по домам!

Так свинья у мужика и осталась!

 

Мужик с женой

Жили-были мужик с женой. Она не любила своего мужа и все приглашала к себе побратима. Мужу гово­рила:

—    Хоть бы ты куда-нибудь делся... Помер бы лучше!

И все в лес его посылала, какая бы ни была пого­да — все дров у нее нет!

Вот однажды она и говорит мужу:

—    Поезжай в лес!

А сама бога молит, чтоб он мужика ослепил, или бы муж ее оглох, или подохнул бы вовсе!

Решил мужик не ехать в лес; походил по двору, ло­шадь за амбаром привязал, а сам в избу вошел да и залез в божницу, за занавески! И спрятался.

Вот жена приходит, довольная такая:

—   Нил ты Столбенский, Николай Чудотворец! Осле­пите вы моего мужа, да чтоб не слышал он, да и подох скорее.

Мужик все это слышит и говорит из-за занавески:

—   А ты возьми муки побольше, масла, яиц... От бли­нов он ослепнет, от масла слуха лишится...

—    Вот спасибо! Вот спасибо!

Мужик вылез потихоньку, в лес поехал.

А жена его досыта не кормила.

Приезжает он домой, а она и говорит:

 — Ты устал, мой миленький! Голоден небось! Я уж тебе блинов напекла, яиц наварила! Садись и ешь до­сыта!

 Вот он начал есть и говорит:

—    Я что-то слышать плохо стал, вижу что-то плохо!

Еще поел немного:

—    Я не слышу ничего, не вижу ничего!

Вот она его на кровать отвела, свалила, а сама за побратимом своим побежала.

Позвала побратима этого, посадила, а сама за водкой побежала...

А мужик взял этого побратима за горло да и задушил — и блин ему в рот втиснул, будто он задавился.

Вот жена приходит, водку приносит, видит — этот си­дит умерши. Она и кричит:

— Ой, Иван! Иван! У меня нищий был! Я его накор­мила, а он блином подавился! Унеси его!

Тот взял и унес.

— А теперь ты его хорони!

Не знаю, что с ней дальше случилось... Пусть от раз­рыва сердца умерла...

Можно и так сказать:

Я там была,

Пиво пила,

Мне дали мякушку,

Я бросила под подушку,

Мужику дали денег мешок,

А бабе грязи катышок!

 

 

Категория: Этнография. | Добавил: TVC (06.01.2017)
Просмотров: 211 | Теги: сказки, былички, этнография, Тихвинский фольклор, обычаи и нравы, новгородский деревенский быт, частушки | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar
Приветствую Вас, Гость!
Вторник, 24.10.2017